Ферзи и пешки

[tijd]

В незаконченной автобиографии великий физик Георгий Гамов (лучший физик-теоретик советской школы по мнению Льва Ландау) рассказывал о нескольких попытках выбраться из СССР.

Первая идея была перейти границу под Мурманском. План оказался ненадежным - нужно было найти проводника, а местные проводники, как выяснилось, выдавали перебежчиков советским пограничникам. Вторая попытка была переплыть Черное море на байдарке в Турцию. План почти удался, но шторм на море прибил байдарку обратно к берегу. В конце концов в 1933 он добился разрешения поехать на конференцию в Брюссель. Советские власти не хотели выпускать его туда вместе с женой.

Гамов не увлекался шахматами, но смог по-шахматистски переиграть советское руководство. Он добился аудиенции у Молотова, и когда Молотов спросил, зачем ему тащить с собой жену, объяснил, что он мечтает сделать ей подарок и показать Париж. Молотов дал разрешение, но даже после этого волокита тянулась долгое время. Гамов категорически отказывался забирать свой паспорт с выездной визой, если такой же не дадут жене, и и сумел в итоге настоять на своем, чтобы больше никогда не вернуться.



His posthumously published autobiography, My World Line, contains vivid accounts of some of his attempts to escape from the Soviet Union. In what he describes as the "Crimean campaign" of 1932, he and his new wife, Lyubov Vokhminzeva, nicknamed "Rho," tried to cross the Black Sea to Turkey. Gamow had put the distance at about 170 miles. The voyage was to be made in a small kayak equipped only with paddles and provided with little more than eggs, chocolate, strawberries, and two bottles of good brandy.
"The first day was a complete success..." he writes. "I'll never forget the sight of a porpoise seen through a wave illuminated by the sun sinking below the horizon." In less than 36 hours, however, the weather turned: "The force of the wind pressing against my chest was moving the boat backward, stem first."
The intrepid but exhausted pair had to return to shore. After a couple of days in a hospital, Gamow managed to persuade Soviet authorities that the unexpectedly inclement conditions had supervened to spoil the boat's sea trials!
On their return to Leningrad from a later and equally unsuccessful attempt to escape, Gamow and Rho were more than a little surprised to find that the government had appointed him to represent the Soviet Union at the upcoming Solvay theoretical physics conference to be held in Brussels in October 1933. George resolved to take advantage of this opportunity to leave the Soviet Union for good. He used his acquaintance with Soviet science minister Nikolai Bukharin to get an interview with Stalin's right-hand man, the dour and hard-headed Vyacheslav Molotov, in which he secured the latter's approval to allow Rho to accompany him to Brussels.
After the conference, Gamow accepted an invitation to lecture at the University of Michigan Summer School in Theoretical Physics. During that summer of 1934, GW President Cloyd Heck Marvin and Merle Tuve (director of the accelerator laboratory at the Carnegie Institution of Washington) invited Gamow to come to Washington. He would conduct research at Carnegie and join the University's physics department.
Gamow advanced three conditions. First, he wanted to invite a colleague of his choice to join the GW faculty to work with him. The man he had in mind, Edward Teller, then at Birkbeck College in London, was appointed to the GW physics department a year later. Second, he asked for Marvin and Tuve's support in organizing a conference on theoretical physics to be held annually in Washington under the joint auspices of the University and the Carnegie Institution. Third, he requested that his initial appointment at GW be described as visiting professor. (Since his Soviet passport allowed him to remain legally outside the Soviet Union for only a year, he wanted to give the impression that he might not be contemplating defection.)
Five years later, Gamow became a naturalized U.S. citizen.
https://physics.columbian.gwu.edu/getting-bang-out-gamow

На следующий год после невозвращения Гамова сталинские власти захлопнули в мышеловку Петра Капицу, приеховшего в СССР навестить родителей, и не выпустили его обратно в Англию. Среди многих других физика становилась невыздной профессией.



Среди беглецов из СССР удивительна судьба простого ленинградца Юрия Ветохина. Опытный пловец-марафонец, Ветохин сделал несколько отчаянных попыток выбраться из страны вплавь. В 1967 план почти удался - он отплыл из Коктебеля, взял курс на Турцию и, сумев уйти от пограничных прожекторов, надул прихваченную с собой надувную лодку. Но тут его замечает военный корабль и доставляет на берег. В качестве наказания Ветохина направили в психиатрическую больницу, где он в итоге провел 9 лет, испытав на себе все ужасы советской карательной психиатрии.

Вот как он описывает обстоятельства, которые в конце концов сломали его  и заставили подписать заявление с признанием себя сумасшедшим:

Незадолго до того, как меня начали пытать халоперидолом, в спецбольницу привезли больного Савченко. Его направили в наше отделение. Поскольку Савченко был настоящим сумасшедшим, то он и совершил сумасшедший поступок (для здорового человека это бы называлось преступлением). Он избил и, кажется, изувечил врача-психиатра, который лечил его на свободе. Кажется, тут нечего копья ломать! Другие уголовники из нашего отделения наделали дел и похуже. Однако, врачи считали иначе.
«Врачи возмущены до глубины души»,—шепотом говорили сестры и добавляли еще слова Бочковской: «Почему такой преступник должен жить на свете, если он изувечил действительно хорошего человека?»
Они ссылались также на Прусса, который якобы велел лечить его «без снисхождения». Что это означало на деле, мы все увидели скоро.
С первого дня Бочковская назначила Савченко халоперидол в уколах.
Скоро дозу увеличили до предела, а количество уколов — до 3-х в сутки. Пришел в отделение Савченко своими ногами. Но в отделении перестал ходить. Лошадиные дозы халоперидола свалили его с ног. За несколько дней Савченко, еще совсем молодой человек, изменился неузнаваемо. Он похудел, осунулся, под глазами легли мешки. У него появились те же симптомы поражения центральной нервной системы, что и у меня: в туалете он не мог оправиться, у него начали трястись руки, ноги и голова. Появилась заторможенность. Санитары, видя, что врачи и сестры относятся к Савченко с неприкрытой ненавистью, в свою очередь били и пинали его нещадно. Савченко не возражал и никак не реагировал на это. Например, вызывают санитары его на очередной укол. Услышав, что его зовут, он медленно-медленно поднимался с койки, также медленно всовывал сперва одну ногу в тапочек, потом через минуту — другую ногу. У санитара лопалось терпение, он хватал Савченко за что попало и пихал в направлении манипуляционной. Пока инерция не иссякала, Савченко, как неодушевленный предмет, двигался, куда его пихнули. А потом застывал в самой неестественной позе, бывало даже: с поднятой ногой. Новый пинок санитара — еще несколько шагов.
Сперва у Савченко атрофировалось мочеиспускание, затем речь. Наконец, у Савченко атрофировались глотательные функции. Это произошло примерно через 1,5 месяца после начала «лечения». Ежедневно его видели сестры, часто — врачи, но никому в голову не приходило отменить халоперидол, хотя было видно, что Савченко еле жив и не сегодня-завтра умрет от халоперидола.
Ходить в столовую Савченко уже не мог. Врачи приказали приносить ему пищу в отделение и кормить насильно. Кто будет кормить? Не сестры же, конечно! Только санитар. А уголовнику—санитару это нужно?
Каждый день, стоя в очереди за лекарством, я невольно наблюдал, как дежурный санитар в коридоре кормил Савченко.
Так было и в тот памятный день. Сперва санитар вытолкнул Савченко из камеры в коридор. Когда санитар перестал его толкать, Савченко застыл, высоко задрав голову, раскрыв рот и оттянув руки назад, ладонями в стороны. Ноги его были расставлены так, как будто он стоял на льду и боялся поскользнуться. Все его члены заметно дрожали. Санитар взял с подноса, принесенного официантом, миску супа, поднял ее и опрокинул на ту часть лица Савченко, где ориентировочно находился его рот. Я уже не говорю о том, горячо было больному или не горячо. В рот попала только незначительная часть супа. Остальное полилось за ворот рубахи и на пол. Но Савченко не сделал ни одного глотательного движения. Он не мог глотать. Санитар отдал пустую миску официанту и велел отнести в раздаточную.
— Готово! Покормил! — крикнул он сестре.
— Тогда ведите его на укол! — ответила сестра. — Сюда, в сестринскую! Не пойду из-за него в манипуляционную.
Через несколько минут санитар вытолкнул Савченко из сестринской после укола. Едва только санитар перестал толкать его, Савченко покачнулся и стал падать. Санитар хотел было поддержать его одной рукой, но не удержал и Савченко упал на пол к моим ногам.
— Ну, боров, вставай! Чего разлегся? — закричал санитар, но Савченко не пошевелился. Тогда санитар ухватил его обеими руками, поднял и прислонил к стене. Савченко опять упал. Тут санитар что-то понял и позвал сестру. Дежурная медсестра вышла из сестринской, подошла к лежащему на полу Савченко, посмотрела на него и сказала санитару:
— Не поднимайте его. Он умер. Пусть лежит здесь. А больных — по палатам!
Санитар подскочил к нам, нескольким человекам, еще не получившим лекарств и стоящим в очереди, и велел всем временно зайти в рабочую камеру. Затем он закрыл на замок дверь рабочей камеры.
В рабочей камере громко говорило радио. Раздуваясь от напряжения, репродуктор вещал об «очередных мирных инициативах Советского правительства», без конца повторял имя Брежнева со все новыми и новыми льстивыми эпитетами.
«Как же так? — думал я. — Только что при мне убили человека. Пусть этот человек сумасшедший, пусть он совершил преступление. Но ведь его убили не по суду. Его просто линчевали. И кто линчевал? Женщины в белых халатах. Официально они называются врачами и медсестрами. И когда их называют палачами, они оскорблены. Внешне они и не похожи на палачей. Внешне они — как все. Так же одеваются: одни красиво и изящно, другие — не так красиво и не так изящно. Они имеют те же заботы, что и другие люди: дом, семья, пенсия... Они имеют даже те же страсти: любят друг друга, ревнуют. Врач с соседнего отделения даже застрелился на почве ревности, а наша медсестра Любовь Алексеевна — дважды травилась, но ее каждый раз спасали.
Они любят цветы! В ординаторской на столе у Бочковской в любое время года стоят живые цветы. И у них у всех чистые, даже иногда надушенные руки. Ни у кого из них не найдешь рук, измазанных в крови, как принято думать о палачах.
Кто же они все такие? Обыкновенные люди или наоборот — нелюди? А если нелюди, то как они воспитывались и откуда они взялись? Как коммунисты умеют находить таких людей, которые пытки и убийства превращают в свою рутинную работу?
И еще вопрос: может быть, они ни в чем не виноваты, может быть, когда придет ЧАС, они ни за что не будут отвечать, потому что лишь выполняли чужие приказания? <...>
Весной произошел качественный скачок. Мой организм исчерпал все возможности сопротивления яду и у меня полностью атрофировалось мочеиспускание. Промучившись больше суток, я обратился к медсестре. Дежурила Лидия Михайловна. Выслушав мою жалобу и выразив сомнение, она все же вызвала уборщика сестринской Медведева и велела ему взять у меня мочу катетером под ее руководством. Убедившись в том, что я сказал правду сестра рекомендовала мне обратиться к врачу. Березовская приняла меня под вечер.
— Нина Абрамовна, — сказал я, войдя в ординаторскую, — отмените мне, пожалуйста, халоперидол. У меня атрофировалось мочеиспускание. Сегодня у меня взяли мочу катетером. У меня также онемели пальцы рук и я не могу удержать даже ложку. Я не могу спать и не могу ходить. У меня плохо слушается язык во рту и я с трудом глотаю пищу. И я очень заторможен.
— А почему вы меня «главной фашистской сволочью» называете? — вдруг спросила меня Нина Абрамовна.
— Кто вам сказал такую глупость?
— Кто бы ни сказал, но это не глупость, а правда.
— Нет, это не правда. Вы сами знаете, что вы — не «главная» и я это тоже знаю. Хотя бы поэтому вы могли судить о том, что ваши доносчики все сочинили!
— Вы все и всегда отрицаете, Ветохин! Вы отрицаете, что меня «фашистской сволочью» назвали, вы отрицаете также, что собирались бежать из Советского Союза. Вы, наконец, отрицаете то, что вы — сумасшедший! Плохо ваше дело, Ветохин! Пока вы не сознаетесь во всем, никто вам лекарство не отменит! Это мое последнее слово! Санитар, уведите! <...>
Прошло еще несколько дней и я понял, что если ничего не изменится, то через неделю, максимум через две недели, со мной произойдет то же самое, что случилось с Савченко. Пока я еще мог соображать, хотя и с трудом, хотя и медленно, я должен был найти выход. Равнодушие, предвестник близкого конца, как и тогда в 1942 году в блокадном Ленинграде, захватывало все мое существо. Несмотря на умственное оцепенение я старался решить вопрос: «что лучше: умереть, как гордый человек, ни в чем не уступивший своим палачам, или сделать им временную, тактическую уступку, которую потом отквитать сторицей?»
Тактика временных уступок противна моему характеру, всему моему существу, но другого выхода я не видел. Тем более, что в случае моей смерти умерло бы и то, что скопилось в моей голове за многие годы. А скопились у меня в голове «Размышления советского политзаключенного», которые несли в себе определенный заряд и рациональное зерно — я был в этом уверен. И они должны были быть доведены до сведения других людей.
Сильное истощение моего организма неожиданно сыграло свою положительную роль. «Нет худа без добра», — еще раз я убедился в этом, когда вынужденный пост помог мне обуздать свои страсти, т.е. пожиравшую меня ненависть к тюремщикам. Я смог взять себя в руки, спокойно проанализировать обстановку и холодным, рациональным умом, сделать заключение: «Мне осталось жить одну, максимум две недели...» Затем также спокойно и рационально я подумал: «Что произойдет, если я выполню требование палачей и признаю себя сумасшедшим? Разве от этого я фактически стану сумасшедшим? Нет! Разве этим я нанесу вред хоть одному человеку? Нет! Я только унижу себя. Но это — временно. Я смою с себя это пятно, как только выйду на свободу. Но то пятно, которое я брошу на коммунистических палачей, им будет никогда не смыть!»
После долгих и мучительных раздумий я попросил у сестры лист бумаги и написал то, что от меня требовали. Я написал, что признаю себя психически больным и признаю, что на почве болезни пытался в 1967 году бежать из Советского Союза в Турцию. Одновременно я одной фразой выразил осуждение своему преступлению и обещал больше не делать попыток побега. Все это я написал страшными каракулями, так как пальцы мои едва держали ручку. Отдав заявление сестре для передачи врачам, я подумал: «Сейчас я предал себя. Теперь один только Бог знает мои истинные намерения и только Он может помочь мне».
Вечером мне укол делать не стали.
— Вам уколы отменили, — сообщила мне дежурная сестра.
https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=book&num=1612



Выйдя из специальной психбольницы в 1976, Ветохин возвращается к плану побега. Он живет в ленинградской коммуналке, работает грузчиком в столовой, копит деньги и методически занимается плаванием в общественном бассейне. В конце 1979 удается за 580 рублей купить путевку на круиз "Из зимы в лето" на параходе "Ильич", которые уходит в плавание из Владивостока по южным морям, не заходя в заграничные порты. Действуя по заранее разработанному плану, Ветохин в нужный момент выпрыгивает из иллюминатора и 20 часов, ориентируясь по звездам, плывет в капроновых женских чулках и ярко-красной рубашке (для отпугивание акул) в сторону Индонезии. Подобравшие его местные жители помогают ему выйти на американского представителя, и после ряда мытарств Ветохин получает долгожданное убежище в США, поселившись в портовом городе Сан Диего.

Рукопись книги "Размышления советского политзаключенного" Ветохин уничтожил до побега. В Америке он работает за минимальную зарплату на автозаправке по четыре часа в день, в оставшееся время пытается восстановить текст, чтобы опубликовать его на английском. Он жаждет познакомить американцев с судьбой и мыслями обычного человека, а не статусного диссидента вроде Сахарова или Солженицына из числа оторванных от народа советских элит.



Но в конце концов история Ветохина оказывается никому не интересной - книгу он публикует за собственный счет, а его история проходит мимо американской прессы, не считая передачи "Радио Свобода" и полу-иронической заметки в местной газете Сан Диего.

I asked him if he knew that it was almost impossible to make a living here writing books, but he’d already thought of that. He says he has a dream, a dream of carrying on the tradition of his restaurateur grandfather on American soil by starting a small Russian restaurant, the profits of which could fund his book writing. And yes, he’s aware that it takes capital to start such an enterprise — so he has yet another scheme in the making.
He works on it in the evenings, when he’s exhausted from his work on the book and at the car lot. It’s a toy for children, the idea for which he conceived back in the Soviet Union. He showed me the prototype, a gray plastic device which looks a lot like a sextant, and works like one, only in reverse. To use it, you aim at the horizon, then center the image of the sun through a series of filtered mirrors. When the toy is properly adjusted, an arrow on the side of it reveals the time of day. “Is astronomical clock!” Yurii says proudly.
I could see the way the mind of this proud, stubborn man was working. You want to achieve the impossible? To escape from the Soviet Union? You simply proceed step by step. When you fail, you start with the first step again. When you fail again, you simply start again. And you succeed.
Now — you want to live in America and battle world Communism by writing books? You simply start by building an astronomical clock for children, carefully calculated to tell the time when aimed at the sun over San Diego, California. If it sells, you will recalculate it for sale in San Francisco. And then you will open your Russian restaurant, and found your publishing empire, and perhaps the reverberations from it will carry halfway around the world and make those bastards who tortured you sit up and take notice. And if you fail? You only think about it then. And of course you come up with something else.
https://www.sandiegoreader.com/news/1981/jul/23/cover-you-are-looking-at-a-free-man/



Собственные мысли о политике, которые Ветохин пронес через ад карательной психиатрии и море, полное акул, находятся в крайне правом спектре. Он считал, что России нужна твердая рука и авторитарное правительство с насаждением православия, как государственной религии. В чем-то его мечты в конце концов осуществились...

"Поддержание порядка в стране и безопасности граждан сразу после революции не могут быть решены средствами демократии. Российская эмиграция, разделенная не без участия КГБ на враждебные друг другу группы не только по национальностям или вероисповеданию, но даже по принадлежности к тому или иному церковному приходу, представляет собой миниатюрную копию того, что произойдет с Россией сразу после революции, если не будет во главе ее стоять авторитарного руководства. В угоду моде и подстрекаемые властолюбивыми людьми из своей среды, все 100 национальностей, населяющих Советский Союз, захотят образовать самостоятельные государства. Во что это выльется в дальнейшем, мало кто будет задумываться, точно так же, как не думает о будущем все более дробящаяся сегодняшняя российская эмиграция. А будет большое несчастье для народов этих новых государств, ибо во главе их могут оказаться в одних случаях Хомейни, а в других — Сталины. Уже сейчас, если присмотреться, можно увидеть среди наиболее активных националистических диссидентов людей, не имеющих постоянных политических убеждений (сегодня он — марксист, завтра —антикоммунист, послезавтра — как ему будет выгоднее...) Они и являются наиболее вероятными будущими руководителями новых государств. Они считают возможным заменить постоянные политические убеждения одним лишь национализмом. Но этого, конечно, мало. Что приносит народу такой сорт национализма, мы видим сегодня на примерах Ирана и Ливии. Цель революции я вижу в возвращении стране и народу вечных христианских и национальных ценностей. Этому должен быть подчинен государственный строй будущей России и его конституция. Будущая Россия не должна стремиться к демократии ради демократии и к ничем не ограниченной свободе. Я предвижу, что в России не будет свободы для марксистов, экстремистов, блатных уголовников, для воинствующих атеистов, порнографистов и гомосексуалистов. Возможно, для России демократия вообще не подойдет, как способ осуществления государственности."
https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=5614

Watch on YouTube

Для страны, помешанной на шахматах, особенным ударом стало бегство в 1976 гроссмейстера Виктора Корчного. В отличие от Гамова, Корчной не смог взять с собой семью. Его жена и сын в результате остались заложниками. Сын был исключен из института, а позже арестован КГБ и посажен на два с половиной года за уклонение от воинской службы. Семья воссоединится в Швейцарии в 1982.

ЦК КПСС О нежелательности выезда за границу семьи невозвращенца КОРЧНОГО В.Л.
В июле 1978 года на Филиппинах начнется чемпионат мира по шахматам, в котором примет участие отказавшийся возвратиться в 1976 году из Нидерландов на Родину гроссмейстер КОРЧНОЙ В.Л. Будучи за рубежом, КОРЧНОЙ сделал ряд клеветнических заявлений относительно советской действительности. В Ленинграде остались его жена КОРЧНАЯ Изабелла Егишевна, 1931 года рождения, армянка по национальности, и сын КОРЧНОЙ Игорь Викторович, 1959 года рождения, русский. В настоящее время они при активной поддержке КОРЧНОГО добиваются выезда из СССР в Израиль.
По мнению Комитета госбезопасности, удовлетворять ходатайства членов семьи КОРЧНОГО нецелесообразно по следующим соображениям: по существующей практике никому из членов семей невозвращенцев и изменников Родины разрешений на выезд за границу не выдается. Разрешение на выезд жене и сыну КОРЧНОГО В.Л. создало бы прецедент, которым не преминули бы воспользоваться проживающие за рубежом другие невозвращенцы и изменники Родины. Пример с КОРЧНЫМ, безусловно, послужил бы для спецслужб противника и средств массовой информации капиталистических государств поводом для оказания на нас давления.
http://maxima-library.org/knigi/genre/b/405593?format=read



Все советские гроссмейстеры обязаны были подписать письмо, чтобы выразить "чувство возмущения и презрения" в отношении "подлого поступка" Корчного. Три из них не стали подписывать - отошедший от дел Михаил Ботвинник, оказавшийся в поездке за границу Давид Бронштейн и недавно ставший гроссмейстером Борис Гулько. Гулько стал после этого мишенью жесткого давления - его перестали выпускать на соревнования за границу и в 1977 заставили разделить звание чемпиона СССР.

В 1979 Борис Гулько и его жена Анна Ахшарумова (чемпион СССР и вероятный претендент в чемпионы мира) подали прошения на выезд в Израиль. После этого они на семь лет стали отказниками. Шахматная пара вела себя шумно и устраивала голодовки протеста и демонстрации, жестко пресекаемые КГБ, с требованием выпустить их из страны.



В среде московских отказников кипела своя жизнь, с домашними семинарами и другими способами занять себя тем, кто лишился работы и не имел определенного будущего. В отличие от тех, кто концентрировался только на отъезде, Гулько и Ахшарумова влились в диссидентское движение. Вместо письма с осуждением Корчного они подписывали письма в защиту других диссидентов, в том числе в 1981 - письмо в защиту Андрея Сахарова, составленное их близким другом Валерием Сойфером.

"Все честные люди земли думают в эти дни об этом человеке.
Его пламенные протесты против термоядерной катастрофы, против гегемонизма и авантюризма в политике звучали и продолжают звучать в нашем мире, наполненном страхом, подозрениями, насилием. Депортированный в город Горький, лишенный радости общения с друзьями и единомышленниками, Сахаров стал всем нам — и тем, кто знал его лично, и тем, кто никогда не имел счастья видеть и говорить с ним, — еще ближе, еще понятнее. Наивны попытки сломить его духовно, так же как наивно думать, что таким приемом можно стереть имя Сахарова в умах и душах современников.
Много пророков на Руси звало к топору, к насилию, но вряд ли был в российской истории человек, с такой пронзительной силой призвавший к миру, к уважению человеческой личности и достоинства, к уважению прав любого народа — большого и малого.
А.Д. Сахаров показал, что в любой стране можно и должно быть честным и принципиальным человеком, бороться за свои убеждения. Может быть, это его открытие значит в общечеловеческом плане больше, чем научное открытие любого ранга.
Имя Андрея Дмитриевича Сахарова стало для всех символом надежды. В день шестидесятилетия мы хотим напомнить Андрею Дмитриевичу о той любви, уважении и преклонении, которые он завоевал своим гражданским подвигом у нас и, мы не сомневаемся, у многих миллионов людей во всем мире.
Экс-чемпион СССР по шахматам Анна Ахшарумова, международный мастер, гроссмейстер Борис Гулько, профессор Александр Лернер, профессор Валерий Сойфер, врач Нина Яковлева"
https://biography.wikireading.ru/294162



В новой иммигрантской жизни поселившиеся в Нью Джерси Гулько и Ахшарумова смогли стать неоднократными чемпионами США. Гулько смог даже одержать свою третью победу над Гарри Каспаровым, но возраст в итоге взял свое.

Из эпилога книги «КГБ играет в шахматы»:

В 1990 году на турнире в Линаресе, ближе к финишу, я выиграл партию у Гарика Каспарова, доведя наш личный счёт до 3:0. После партии ко мне подошёл известный испанский шахматный журналист Леончо Гарсия, по кличке «череп» из-за полного отсутствия растительности на голове, и, протянув мне микрофон, задал вопрос, на который, как ему казалось, он предвидел мой ответ.
– Какой момент в вашей жизни стал самым счастливым после отъезда из Советского Союза?
– Самым счастливым моментом в моей жизни, – ответил я, не задумываясь ни на секунду, – был сам момент моего отъезда из Советского Союза.
http://chessmateok.com/2020/04/23/%D0%BA%D0%B3%D0%B1-%D0%B8%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%B5%D1%82-%D0%B2-%D1%88%D0%B0%D1%85%D0%BC%D0%B0%D1%82%D1%8B-%D1%87%D0%B0%D1%81%D1%82%D1%8C-13-%D0%BA%D0%B3%D0%B1-%D0%B8-%D1%8F-%D1%81%D0%B2%D0%BE/



В 2019 шахматная чета переехала в Израиль. До этого гроссмейстер Гулько успел не только всерьез увлечься иудаизмом, но и стать несгибаемым трампистом - в полном комплекте от теорий заговора про место рождения Обамы до отрицания атаки российских спецслужб на американские выборы.

"По опросам американских республиканцев Дональд Трамп — самый выдающийся из их президентов США, впереди Линкольна и Рейгана, занявших следующие места. Трампу пришлось пережить продолжавшуюся более двух лет попытку свержения, использовавшую фикцию его «сговора с русскими». Большая бригада следователей-демократов, потративших всё это время и 34 млн, не нашли никаких улик."
https://club.berkovich-zametki.com/?p=52600

"Это означает, что лгали все: главы ФБР, ЦРУ, ANI, демократы — председатели комиссий Палаты представителей, политические эксперты и комментаторы, именитые журналисты. Страна была надолго погружена в царство лжи.
Два с половиной года длилось расследование обвинения, но герой вьетнамской войны Роберт Мюллер, возглавлявший комиссию следователей, составленную им, почему-то сплошь из демократов, всё это время пытавшейся «выжать воду из камня», в конце концов сдался и произнёс — русского следа в победе Трампа на выборах не было."
https://club.berkovich-zametki.com/?p=55851

История может служить полезным напоминание о том, что корпорация КГБ умеет не только играть в шахматы, но и смеяться последней. А в шахматных терминах - о том, что за дебютом и миттельшпилем следует эндшпиль.